Сообщение Карин Клеман
Спасибо большое, Илья, за длинный доклад, интересный. Со многим я, действительно, хотела бы поспорить, но я, наверное, половину забуду. Сначала я бы хотела со всеми поделиться, что такое для меня левое движение и особенно левое движение сегодня в России. Мы с моими коллегами в институте Коллективные действия и в Институте социологии начинаем проводить исследования о социальных движениях в России, о тех движениях, которые мы называем новыми, потому что у нас ощущение (пока интуитивное, потому что мы находимся только на начальном этапе исследования), что левое движение и особенно социальное движение возобновляется. Именно сейчас, в последние месяцы, буквально в последний год. И, наверное, это как-то воздействует и на левое движение в целом.

Но сначала о социальных движениях. Мне кажется, что они возобновляются в каком смысле… Во-первых, появляются люди, которые политизируются, принимают те или иные политические позиции в широком смысле этого слова, которые раньше этим не занимались, которым политическая жизнь в стране была совершенно без разницы, которые занимались своими узкими проблемами, своей семьей и т.д. То, что я пытаюсь описывать, очень хорошо показала волна протестов против монетизации льгот. Она, конечно, в первую очередь коснулась пенсионеров, но не только. Там были представители молодежи, других слоев общества. Это особенно видно в регионах и очень плохо видно в Москве.

Появились новые лидеры, новые лидеры и по возрасту (Илья Пономарев – один из этих примеров), но есть новшества региональных лидеров, которые вышли на авансцену местной политической жизни на волне протеста против монетизации и до сих пор продолжают этим заниматься, хотя раньше о них не знали. Простой пример: может, кто-нибудь знает, в Ижевске есть такая оппозиционная газета «День», и там спокойно работали журналисты, ничего особенного не хотели. Вдруг на одной из демонстраций люди стихийно пошли, хотели захватить административное здание президента республики, и человек в качестве журналиста оказался на этой демонстрации, ему стало интересно, он захотел присутствовать на переговорах между представителями власти и делегатами от пенсионеров. Он сказал: «Примите меня в качестве журналиста». «Да нет, что вы, представителя оппозиционной газеты, мы вас не пустим,» - говорит ему представитель власти. Он тогда обращается к пенсионерам: «Давайте, возьмите меня в делегацию». Вот так, случайно, впоследствии он стал одним из лидеров сначала общественного совета пенсионеров и в дальнейшем – координационного совета гражданских действий в Ижевске, т.е. вошел во вкус. Поскольку у него хорошие умственные, информационные, социальные ресурсы, он оказался очень полезным в целом для движения. Но это лишь один из примеров, и их, нам кажется, множество.

Т.е. это лидеры новые не только по возрасту, но и тем, что они далеко не looser, как любят говорить в России («А, просто это looser, они больше ничего не имеют»), нет, у них, как правило, высшее образование, у них были бы все возможности для того, чтобы делать хорошую карьеру. Просто на определенном этапе им стало почему-то неинтересно, и они предпочли заниматься протестной деятельностью во благо народа.

Что еще нового… Новым мне кажется, что эти новые лидеры, новые активисты как-то питаются и часто находят связь между решением очень практических проблем, которые затрагивают прямые интересы определенной категории людей (борьба против уплотненной застройки или против отмены льгот определенной категории населения, довольно узкая сфера), то есть узкой сферой частных интересов, и более общей сферой, общественным благом. Т.е. устанавливаются различного рода коалиции, но коалиции не в том смысле, о котором говорил Илья, а коалиции между различными социальными группами, занимающимися разными проблемами повседневной жизни. Т.е. устанавливаются связи инициативной группы против конкретной стройки между ними и общественным советом пенсионеров, между ними и студенческим протестным движением данного города. Такое есть, и мы это наблюдаем в целом ряде регионов. На мой взгляд, это очень важно, особенно в России.

Потому что то, чему я научилась в России, – это то, что мне как левой активистке нельзя витать в воздухе, жить просто идеологией, какой бы красивой и благородной она ни была. Почему? Потому что большинство людей здесь живут в дерьме, в ужасных условиях. Поэтому, что если ты окружен проблемами повседневной жизни, у тебя нет времени мыслить, ты каким-то образом должен зарабатывать деньги, то надо говорить на том языке, на котором говорят люди, надо пытаться решить их проблемы, надо работать, действовать на их уровне. И превратно говорить: «Нет, это не благородно, это такие мелкие проблемы, мы тут левые и знаем, что завтра будет революция». Надо объяснить им, что такое революция и как добиться революции.

Я не говорю, что надо заниматься только этими прагматическими проблемами, но очевидно, что то, что мы наблюдаем сейчас, - это как раз установление связи между категориальными, узкими проблемами и структурированными, организованными, на мой взгляд, по-другому. Это уже не бюрократические структуры типа КПСС или КПРФ, это, действительно, сетевые структуры, разного рода коалиции, где, все-таки, несмотря на все проблемы, всю критику в отношении сетей, в среднем иерархия меньше, чем в традиционной организации, меньше формальностей, нет устава, больше свободы и автономии для каждого члена каждой организации, участвующей в коалиции, и есть стремление, тем не менее, действовать вместе для достижения общих целей. Конечно, тут есть идеологические проблемы - о границах этих коалиций. Но мне здесь кажется важным, и это видно в интервью, которое мы брали у активистов, что в первую очередь (они сами об этом говорят) они стремятся активизировать людей. Первая мотивация здесь не организационная (расширить, укрепить организацию), а найти ту организационную модель, которая позволила бы активизировать людей.

И последняя характеристика, о которой я хотела сказать, - это то, что возобновление социальных движений происходит по большому счету снизу. Во многом это началось стихийно, и только потом, как правило, приходят организационные силы и помогают структурировать движение, добавляют свои ресурсы - организационные, информационные, идеологические, и т.д. - и действуют вместе, т.е. это встречное движение. И на мой взгляд, когда мы говорим о левом движении сегодня, мне кажется, что оно, как и везде, но особенно в России, имеет перспективу только в случае, если оно пойдет навстречу социальным движениям так, как я это описывала, и если между нами будет как можно меньше противоречий, если они будут взаимодействовать, говорить на одном языке. Чтобы они объяснили, что такое социализм, что такое левая идеология «социальным мотивистам», т.е. рядовым гражданам, чтобы они услышали, что говорят люди, которые вышли на улицы стихийно, - может, там тоже есть интересные размышления, они поднимают реальные проблемы, о которых мы обязаны думать, даже если они поднимают не удобные для нас проблемы, которые иногда разрушают наш схематический идеологический взгляд на реальность.

Простым языком это значит отойти от чистого догматизма, не бояться идти навстречу реальности, какой бы она ни была, даже противной. Самая главная, на мой взгляд, ценность (в идеологическом плане в данном контексте) – это, конечно, справедливость, равенство и все такое, но это, в первую очередь, с точки зрения обновления движения, самоосвобождение. Я, наверное, действую и мыслю для того, чтобы прокормиться, чтобы помочь людям найти способ самоосвобождаться и автономно, самостоятельно действовать, защитить свои права, мыслить, критиковать систему, разрушить эту систему, если они сочтут это нужным. Но я считаю, что сама, за них, я не должна это делать. Мы должны делать это сообща, стремиться к этому наверняка.

Что касается твоих вопросов, я на этом заканчиваю. Я как социолог хочу сказать, что ты говоришь, что когда мы добиваемся чего-то конкретного, очень часто это поворачивается против нас. Потому что люди добились чего-то конкретного, они на этом успокаиваются и больше не борются, забывают о всякой политической перспективе. Это, на мой взгляд, только отчасти соответствует реальности. А социологические исследования показывают (что я могу видеть на практике), что, наоборот, когда люди хотя бы один раз добились каких-то уступок, они воспряли духом, ощутили, что они что-то любят, что они, действительно, люди, что они на что-то влияют, что нельзя постоянно на них плевать. Это ощущение силы в дальнейшем очень помогает. И исследования, которые проводились на предприятиях, показывают, что там, где более сплоченные коллективы, где регулярнее проводятся коллективные акции, где сильные профсоюзы – это места, где уже был удачный опыт разрешения трудового конфликта. Все-таки я считаю, надо добиться конкретных достижений именно ради этого. Я не сторонник тезиса «чем хуже – тем лучше». Очень часто я сталкиваюсь с тем, что мои левые товарищи мыслят именно таким образом.

И, наконец, по поводу патриотизма. Я сама, конечно, интернационалист, считаю, что надо мыслить не национальными, а социальными категориями. Но надо считаться с тем контекстом, в котором мы находимся. Очевидно, что в России общие настроения очень националистичны, и я хорошо об этом знаю. С этим надо считаться. Надо найти язык, который могут понять большинство людей. Т.е. просто говорить, что Басаев – это круто, ислам – это супер, думаю, не надо. Надо убедить людей, что это хорошо, но надо делать это по-другому, показать пример, на практике, не знаю.

И еще надо учесть, что Россия – это тоже колониальная страна, она подвергается тому же процессу капиталистической глобализации, против которого мы боремся. Поэтому понятно, откуда здесь чувство патриотизма. Я не говорю, что надо защитить Россию, но надо все-таки разделить государство, власть и нацию или страну. Можно же все-таки защитить население России от нападения глобального капитала, я думаю, можно.


Сообщение Алексея Цветкова
Когда Илья звонил по поводу этой встречи, он меня попросил сказать что-то о теоретическом обосновании левой мысли. И, конечно, мы могли бы здесь устроить какой-нибудь очень сложный разговор, долго спорить о культурной теории левых, например, очень важно до сих пор о Лифшице, о Лукаче, о Брехте, оппонировавшем им Адорно, например, об эстетической теории Фредерике Джеймисоне в Америке. Можно было бы говорить о левом психоанализе, очень актуальном в современном мире Маркузе, сейчас там Славой Жижек пытается развивать эту традицию, или непосредственно о социальной теории левых, о работах Пьера Бурдье, Алена Бадью, о левой социологии, о теоретических книгах непосредственных левых лидеров, например, Фаусто Бертинотти «Одиночество тружеников», лидера современных итальянских левых. Но так как дискуссия умственная и времени не так много, думаю, я по-другому построю свою выступление. Думаю, уложусь в 20 минут, напомнив самые принципиальные моменты для левой теории вообще, плюс будут какие-то ссылки на книги, где все это можно посмотреть более подробно, не в устном формате, а в разработанном.

С чего, на мой взгляд, начинается радикализм мышления? С того, что человек говорит: «Нет надо мной твоей власти». Он говорит это государству, господствующему рынку, он перестает смотреть на вещи глазами власти, перестает, размышляя о политике, полагать себя министром без портфеля. Т.е. осознание собственных интересов, категорически расходящихся с интересами государства, собственниками средств производства - в последнее время в России их модно называть олигархами. Это первичная операция со своим сознанием, в ней, конечно, еще нет ничего специфически левого. Собственно левая мысль появляется после этого осознания с самоорганизации, с понимания необходимости самоорганизации с себе подобными.

Для меня всегда социализм был синонимом самоорганизации, т.е. от способности людей самоорганизовываться для реализации своих интересов зависит, на мой взгляд, судьба общества. В идеале, у левых такая степень организации должна быть достигнута в некоторой ориентирующей утопии, которая позволит обойтись без посредства иерархической власти людям без капитала, который является материальным воплощением отчуждения между людьми. Но, конечно, на сегодняшний день это ориентирующая утопия, поэтому вопрос о государстве для левой теории стоит очень остро, большинство левых идеологов-теоретиков считает, что не может быть и не бывает хорошего государства, а бывают государства с в разной степени воспитанные обществом. Также бывает буржуазия, в разной степени воспитанная обществом. О методах такого воспитания через самоорганизацию людей, собственно, и говорит левая теория, когда она касается непосредственно социальной практики.

Конечно, у этой самоорганизации могут быть два основных типа. Можно привести пример в Москве – магазин «Фаланстер», когда люди с нуля творят свою территорию, они создают трудовой коллектив, где все являются принципиально работающими собственниками, где нет понятия «зарплата», а есть просто процент от прибыли в зависимости от сделанной работы. Даже в «Фаланстере» меньшинство не подчиняется большинству, это такой социализм с элементами анархизма (я хорошо об этом знаю, потому что активно участвовал в создании этого проекта).

Другая форма, когда ты находишься на чужой территории, – это забастовка, например. В издательстве, где я работаю, мы регулярно в офисе устраиваем нечто подобное, чтобы добиться своих требований. И многие люди не имели отношения к политике и не интересовались, просто видят, что они участвуют в чем-то, занимаясь каким-то социальным шантажом владельцев и начальства, они добиваются своих целей, и это очень сильно их мобилизует.

Что касается отличия левой мысли от правой, то мне кажется, что, прежде всего, она отличается отношением к пирамиде той экономической эксплуатации и политического насилия, внутри которой живут люди. Консерваторы всех версий говорят этой пирамиде великое «let it be», так всегда было, есть и будет, не надо капризничать, признайтесь в этом хотя бы сами себе и возьмите за это ответственность, если вы претендуете называться элитой, а не людьми холопского звания, перестаньте фарисействовать, это приводит к вырождению - с точки зрения консерваторов. Здесь откровенно очень модная фашистская социология Вильфредо Парето, которая говорит, что любые теории логично оправдывают нелогичность действия и элиты, служит ее скрытым целям. Для правой мысли, как я ее понимаю, стоит вопрос, только кто вверху этой пирамиды, а кто внизу, и какие механизмы подъема внутри нее происходят. Поэтому правым необходим миф (об этом еще Барт в мифологии замечательно написал), оправдывающий такое положение вещей, который заменяет людям их собственное участие в истории.

У левых есть, конечно, другой ответ об этой пирамиде, что сам факт того, что мы можем задуматься над вышеописанной пирамидой отношений, уже содержит намек на альтернативу такого расклада, что это иррациональная лестница зависимости, от которой человек освобождается, являясь производителем смысла. Поэтому главный мотив истории – справедливость - в таком случае перестает быть некой милостью сильных или сентиментальным идеалом слабых и становится необходимым условием реализации человека как инструмента самопознания реальности. Здесь на смену солидарности жертв и палачей, намагниченных такой метаисторической тайной, приходит солидарность мыслящих мастеров в мировой лаборатории. Люди именно с таким видением поставили перед обществом вечный и неснимаемый вопрос о сроках и сценариях нашей мобилизации. Мобилизация для них есть устранение барьеров между миром и теми, кто создает этот мир, но не может его ни понять, ни контролировать. Мобилизация в этом смысле противоположна другой ключевой категории – «отчуждение».

Способность и неспособность к такой мобилизации разделяет сегодня людей, на мой взгляд, сильнее, чем все остальные признаки. Т.е. мобилизация как коллективное производство смысла нашей общей истории. Это важнейший момент, отличающий марксистскую или вообще левую мысль от идеалистической, начинающейся с Платона, что смысл постигается не через некую медитацию, через некое сверхчеловеческое усилие, раскрытие тайны, но смысл производится обществом, вырабатывается как фермент, это замечательно разработано у Бурдье, например, в его статье «Производство добра и зла» или у Фуко в его сборнике политических статей, который буквально в прошлом году вышел в России.

В этом смысле, конечно, для того, о чем я говорю, очень важна фигура интеллектуала для левых. Интеллектуалом с их точки зрения всегда был тот, кому известна разница между интересами и настроениями людей, известно, что создание популярных настроений, заказанных элитой, позволяет бесконечно манипулировать поведением масс. Настроения – это священные коровы, управляемые демократией, но, конечно, мясо этих коров – любимая пища вольнодумцев. По мнению интеллектуалов, настроенное большинство слишком часто действует вопреки собственным интересам. Выяснение исторических интересов разных групп нередко вопреки личной выгоде со времен Маркса стало отличительным занятием интеллектуала.

В этом смысле мобилизация есть переход от удовлетворения усвоенных настроений к реализации своих осознанных интересов. Это всегда ответ на вызов. Вызов, например, того, что господствующей формой капитала стала транснациональная корпорация, то, что принципы социального государства не совместимы с логикой глобального капитала, а реальный мировой рынок исключает свободную конкуренцию. Но настроения большинства, как мы понимаем, сжаты в области светской хроники и рекламы, и вот приходит интеллектуал и заявляет, что реальные интересы общества стоят в посткапитализме и все должны для этого мобилизовываться. Конечно, тут самозванца никто не хочет слушать, поэтому неизбежно левая мысль часто упиралась в вопрос о воспитательной диктатуре. Как воспитательную диктатуру, например, Маркуза определял советский режим. Это самое слабое место, куда обычно бьют идеологические теоретические левых – в вопрос о воспитательной диктатуре, что замеряя степень отчуждения, интеллектуал констатирует, что массы не готовы к реализации своих интересов, а спектакулярная демократия – это механизм откладывания истории, и, следовательно, узкий круг описанных интеллектуалов обязан изменить все сам, найдя способ на время установить полный контроль над ситуацией. Лишь тогда возникнут условия для всеобщего осознания правильности такого пути, эта воспитательная диктатура растает за ненадобностью под солнцем свободы, как весенний лед.

Конечно, здесь проблема сводится к вопросу, насколько сочетание слов «воспитательная диктатура» является оксюмороном, т.е. в какой степени и с какой скоростью эти два слова отрицают друг друга. Практика показывает, что воспитательная диктатура, в независимости от того, идет ли речь о большом обществе или о локальном community, держится на мобилизованной воле, обладает свойственной гибридам огромной силой и очень быстро распадается на две изначальные составляющие. Таким актуальным ответом на этот вопрос, другим решением проблемы, конечно, является то, о чем говорила Карин, – сеть, «империя» Негри – Харда. Это разработано очень подробно: вместо ловушки воспитательной диктатуры - сетевые формы организации постпартийного типа с их принципом мысли действовать локально, с их горизонтальной организацией, сеть открытая, вездесущая. Негри и Хард как авторы «Империи», ставшей такой библией антиглобалистов, надеются, что мировая сеть окажется еще глобальнее, чем капитала, а значит, она и есть движение движений, прообраз будущего общества, общества некой перманентной мобилизации, в котором нет ни элиты, ни масс в нынешнем иерархическом смысле этих понятий. Общество бесклассовой ризомы, если на языке Делеза.

И здесь, конечно, такая сетевая структура возможна только при помощи новых технологий, просто в классической индустриальной экономике они не могли существовать с должной скоростью, здесь появляется технологическая база для такой организации людей. Т.е. сетевое общество поствластных и пострыночных отношений возможно только при очень высокой социальной мобильности людей, мобилизации людей, которые сменят господствующее отчуждение.

Для наших левых актуальной, а для западных левых очень важной проблемой является конец эпохи политкорректности, которая была интересным компромиссом между левыми интеллектуалами и капитализмом, - компромиссом, конечно, в пользу капитализма. Очень структуралистское влияние и переоценка возможности языка создавали иллюзию, что если мы будем говорить на более корректном языке, то что-то, соответственно, изменится. Если мы не будем называть женщину товаром, она и перестанет им быть, если мы перестанем называть изгоем раба, то что-то изменится в этом плане. Т.е. такая попытка создать социалистический язык внутри капитализма, такой язык политкорректности.

Сейчас очевиден кризис такого явления, и возможны два выхода из политкорректности. Это выход радикальных популистов, от которого не очень далеко до фашизма, выход честного признания неравенства, того, что у людей нет и не может быть равных прав и, тем более, равных возможностей. Или, все-таки, выход практической реализации того, о чем говорит принцип политкорректности, сначала, может быть, внутри революционных организаций левых, а потом уже внутри остального общества. Для российской левой мысли, как мне кажется, очень остро стоит противоречие между буржуазией и бюрократией как между двумя субъектами, держащимися за власть. Если в 1990-х гг. мы видели триумф новой буржуазии, то сейчас мы переживаем, на мой взгляд, ренессанс демократии. Об этом я более подробно писал в комментарии к книге Джина Шарпа «От диктатуры к демократии».

И есть, конечно, проблемы с адекватной левой мыслью в России. В «Русском Журнале» у меня была большая статья «Адекватная идентичность гуманитария» о том, что человек, теоретически способный, в современной России ассоциирует себя с кем угодно: с расстрелянным дворянством, с новой буржуазией, с инопланетянами, со святыми – но только не с трудящимися и их интересами. Это создает определенный интеллектуальный дефицит левой мысли. Хотя я мог бы здесь назвать очень важную для меня в российской ситуации работу Бориса Кагарлицкого: в «Ультракультуре», где я работаю, издали его книгу «Восстания среднего класса» об антиглобализме (альтерглобализме, как поправит меня, наверное, Илья, я пользуюсь термином прессы, конечно, неадекватным). И следующая его книга «Периферийная империя», которая еще более важна, потому что это история России, понятая через теорию Валлерстайна, т.е. через миросистемный анализ, где Россия понимается не как некая особая цивилизация со своим путем, а как часть мировой экономики и в данном случае мирового капитализма. Поэтому мне кажется, что очень важную теоретическую работу делает ИПРОГ (Институт проблем глобализации) - возглавляющий его Кагарлицкий со своими товарищами.

Также можно назвать работы профессора Бузгалина и его движения «Альтернатива» плюс журнал, который он делает, масса сборников, которые они выпускают, где активно участвуют как наши, так и иностранные авторы. Их теоретическая работа представляется мне очень адекватной моменту. Хотя, конечно, разделять левую мысль по национальным квартирам довольно бессмысленно, и здесь очень важна роль переводной литературы. У себя в «Ультракультуре» мы начинали издательство с «Антологии анархизма и левого радикализма», которую я редактировал, - это огромный двухтомный труд. Там есть работы по-русски Мюррея Букчина, Андре Горца, т.е. людей, для которых экологический социализм или какие-то экологические левые идеи теоретически обеспечивают. Ноам Хомский, ситуационистская деятельность, более близкая контркультуре, Ги Дебор, Рауль Ванегем. И третий мир – Фанон, вплоть до Мумия Бунджамала, современного американского политического заключенного, который занимается в тюрьме теоретической работой. Потом были книги Хьюи Ньютона, «Революционное самоубийство», очень важная для понимания судьбы community, диаспоры при капитализме (он это делает, конечно, на базе черного community). Фрэнк Харрис - «Бомба», моя книга «Суперприсутствие» была. Субкоманданте Маркос - недавно вышло большое издание у нас, которое определяет, на наш взгляд, стиль мышления современных левых, форму выражения их идей.

И сейчас Кагарлицкий и Александр Тарасов (вот, кстати, кого стоило еще упомянуть - очень важный марксистский социолог) вдвоем в нашем издательстве начинают новую серию «Klassen Kampf» («Классовая борьба»). Первая книга, которая вышла в этой серии, – книга Сьюзен Джордж (она недавно приезжала в Россию) «Доклад Лугано» - некий утопический аналитический текст, в котором власть полностью принадлежит корпорациям, и есть только одна проблема, что 80% людей оказались лишними и совершенно не нужными для существования корпорации, и есть несколько методов решения этой проблемы, и сведение населения до 20% рыночно адекватно. В этой же серии выйдет «Столкновение фундаментализма» Тарика Али. Вплоть до таких эксцессов, как книга «Революционный ислам», уже упоминавшаяся сегодня, написанная Ильичем Рамиресом-Санчесом, находящимся во французском пожизненном заключении, - очень важная, хотя и эксцентричная работа подготовлена и выйдет.

Но не мы одни этим, конечно, занимаемся. Существует, например, издательство «Гилея», «Час Ч» - красная серия, подзаголовок «Мировая антибуржуазная мысль», где вышел и Кристоф Агитон с его книгой «Альтерглобализм», и какая-то классика 60-х, пропущенная в России: Эбби Хоффманн, Боб Блэк - остроумнейший анархист, который очень продуктивно критикует левое движение с левых же позиций. «Революция обыденной жизни» Рауля Ванегейма. Она написана в 1960-х гг., но читается как книга, написанная сегодня утром, - настолько это адекватный язык, настолько там диалектика изложена поэтически адекватным привлекательным языком. Сережа Кудрявцев в «Гилее» делает в этой красной серии вплоть до текстов колумбийских партизан.

В этот процесс в какой-то момент включились и менее ангажированные издательства: Саша Иванов из Ad Marginem начал серию книг о Ленине. Первая книга была Славоя Жижека, потом вышел Альтюссер, классическая его книга о Ленине. Он планирует, насколько я знаю, работы русских формалистов 1920-х гг. о Ленине. Негри и Хард, которых я упоминал, Наоми Кляйн с «Нолого», сейчас уже после «Нолого» вышел сборник статей тех, кого считают классическими антиглобалистскими авторами, как предлагает называть их пресса.

У нас есть по-русски Бадью с его блестящей книгой «Мыслить политику», Калиникос с его «Антикапиталистическим манифестом». Все это в любом гуманитарном книжном магазине можно найти. Политические статьи Фуко, которые я упоминал. У левых порой теории может быть больше, чем практики.

В заключение я хотел бы добавить, что не нужно, конечно, забывать об известном немецком философе Карле Марксе, хотя бы «Коммунистический манифест». Если он покажется слишком длинным, может быть, 11 тезисов о Фейербахе можно прочесть за 15 минут. Я понимаю, что у нас он у многих ассоциируется с советским институтом, преподавателями марксизма-ленинизма. Но мне кажется, что сейчас уже настало время, когда можно забыть о советских институтах, о преподавателях марксизма-ленинизма, а вот о Марксе самое время вспомнить, потому что все то, что он считал скрытой сущностью капитализма, требующей очень сложного вскрытия, анализа, рентгеновского просвечивания, в нашу эпоху становится абсолютно наглядной глобализацией. Чтобы не отнимать время, я бы мог на этом остановиться.


Обсуждение

Лейбин: На библиографическое сообщение Алексея Цветкова содержательно реагировать, кажется, нет смысла.

Цветков: Да, это скорее набор ссылок.

Лейбин: Поэтому оперевшись на призывы Карин Клеман к свободе и осознанию, я буду реагировать на выступление Ильи Пономарева, главным образом.

Мне кажется, что систематическое описание левых по их догматическим лейблам, прозвучавшее в первой части, отражает некоторую проблему. Если Илья произвел такую классификацию неслучайно, значит, догматические идеологические жупелы являются определяющими для описания их содержания. Это значит, что по отношению к ним трудно применить критерий реальности, в том числе высвечивания капиталистических обманов, о которых говорил Илья. Социальную ложь можно разоблачать только исходя из недогматической содержательной работы. Как к этой работе подойти, например, упомянутым троцкистам – непонятно, они ведь спорят исходя из глубоко абстрактных позиций, непонятно как относящихся к социальной реальности.

Разоблачение проблем современного, а не давнего капитализма, разоблачений обмана, навязываемого сложившимися социальными системами, можно произвести, лишь отказавшись от самообманов. Но если все движения – троцкисты, анархисты, марксисты - сидят каждый в своей идеологической будке, разоблачение невозможно. Возможен лишь обмен лозунгами и ссора на каждом шагу – лозунги-то разные.

Может быть, я не прав и чего-то не понимаю, но само название, например, «троцкист» - либо спекулятивное, нерефлексивное и ничего не подразумевающее, либо же должна быть заявлена рефлексия всего XX в. А ссоры из-за догматических признаков означают, что рефлексии нет.

Это по первой части доклада Ильи, что бы мне хотелось спросить. Правильно ли я понял, что эти догматические группы, на самом деле, не имеют общего поля содержательного обсуждения, о котором упомянул Алексей? Они вместе не знают, как высвечивать язву капитализма, существующие сети пока не решают этот вопрос.

Второе. У меня, вообще-то, есть друзья постмарксисты по философскому убеждению. И я у них научился простой мыслительной операции: когда обсуждаешь некий объект, важно не только какие аналитические инструменты ты применяешь, но и с какой позиции разговариваешь, какое у тебя самоопределение, картина мира.

Вторая проблема, которую ты отчасти назвал, но она мне кажется другой, - это проблема патриотизма/не патриотизма. Мы несколько раз приглашали на круглый стол по Чечне Гейдара Джемаля, вашего союзника. Однажды после обсуждения, в кулуарах, состоялся принципиальный разговор, где мы выяснили, что наши картины мира не совпадают критическим образом. Иными словами, в один прекрасный момент мы можем оказаться по разные стороны баррикад. Это был честный разговор, это же позволяет и договариваться, понимая, что предельные цели кардинально различаются. Можно договариваться, но нельзя стать на общие основания.

Мы никогда не найдем консенсуса, потому что Гейдар Джемаль хочет развивать всеобщую исламскую цивилизацию, а Россия может оказаться лишней на пути к этой цели. А я все-таки воспитан в русской культуре, и для меня не все равно, что будет с Россией. Его цели, доведенные до радикализма, приведут к крушению моих целей, наоборот - вряд ли, но понятно, что позиции, на которых мы стоим не в человеческом смысле (в человеческом мы можем сколько угодно общаться, руки пожимать), а в смысле политического самоопределения, настолько различны, что здесь возможна договоренность только как в коммерческих отношениях – с заранее оговоренными условиями. Если, например, исламской культуре по Джемалю будет выгодно и удобно развиваться внутри России, это будет достигнутая договоренность, но, в любом случае, на консенсусные основания мы не встанем.

Кажется, в левом поле нет причин думать, что там кто-то может встать на консенсусные основания. Потому что кто-то из них собирается разрушать страну, государство.

Карин Клеман: Страну или государство?

Лейбин: Я различаю страну и государство, но революция в России – это не только разрушение государства, но и крах страны, как нам показывает собственный исторический опыт. Революционерам неплохо бы для начала самоопределиться по отношению к истории России ХХ века. Ответить на вопрос, как у нас после всего, что было, можно делать революцию? Была же уже революция в XX в.

Революционеры вполне могут стать на общие основания с исламистами – Россия им не нужна, им нужна мировая революция. А вторая часть людей, занимающаяся профсоюзами и социальными улучшениями, могла бы стать на общие основания с «государственниками», то есть с теми, кому Россия все-таки нужна, и спорить по поводу ее современного устройства и справедливости в ней.

Таким образом, если смотреть с точки зрения оснований, то общих оснований у перечисленных левых нет. Или я не прав?

Пономарев: Конечно, не прав.

Цветков: Речь идет совершенно не об этом. Речь идет о самоорганизации людей – раз, и о воспитании власти – два. Никто не ставит основной целью разрушение страны или ее сохранение. Страна – это слово, которое вообще ничего не значит. Есть государство, есть общество, общество разделено на классы, к вашему сведению, и они за счет друг друга существуют, они находятся в сложных отношениях массовых форм давления и взаимного шантажа между ними - как идеологических, силовых, так и экономических. Поэтому речь идет о двух вещах: самоорганизации людей и воспитании этими людьми власти. А разрушится государство или нет - в данном случае вопрос для этой работы непринципиальный.

Я думаю, конечно, разрушится в какой-то момент как территориальная целостность. Как социальные перемены в Советском Союзе привели к распаду, так, я думаю, что РФ может распасться в случае следующих социальных потрясений. Но пафос левых, их работа состоит не в том, чтобы сидеть и думать: «будем разрушать государство или нет», а если мы поделимся на две партии - разрушители и нет – как нам тогда договориться? Речь идет совершенно не об этом. Речь идет о самоорганизации людей и о воспитании того, кому власть принадлежит, т.е. буржуазии, которую в последние годы называют олигархами, такая мода установилась после фильма-мюзикла, кажется, «Эвита», где это слово было введено.

Лейбин: Есть классовое самоопределение, есть самоопределение в культуре, они разные, я понял.

Пономарев: На самом деле природа того, почему мы, например, с Гейдаром вместе, заключается именно в этом. Гейдар формулирует, ислам – не ислам, но некую наднациональную, надгосударственную стратегию, позволяющую достичь тех самых идеалов, которые являются идеалами левых, и которые я перечислил в начале нашей лекции. Каким образом это будет достигнуто в конечном итоге - с точки зрения левых, эти соображения вторичны. Конечно, существует большое количество споров, насколько это вторично. Многие не согласны считать, что существование России вторичным, считают, что нужны и социальная справедливость, и Россия как великое государство. Но существует и подход, что главное – это социальная справедливость, а государство абсолютно не важно. Тем более, что концепция левых подразумевает, что в конечном итоге никаких государств вообще не будет.

Лейбин: Тогда очень трудно понять, если классовый консенсус, все-таки, есть, в каком смысле и кто будет заниматься тем, чтобы быть второй стороной в конфликте вокруг социальных реформ. Потому что если брать маленькую цель, сделать какую-нибудь реформу медицины (что огромная задача) или что-то в таком роде, я все пытаюсь понять, кто будет слева? Или вы не про то?


Читать дальше...